Неточные совпадения
Он робко глянул на Авдотью Романовну: но и в этом надменном
лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного,
худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал, наконец, предмет всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный лошадьми человек, без чувств, по-видимому, очень
худо одетый, но в «благородном» платье, весь в крови. С
лица, с головы текла кровь;
лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок.
Лицо ее еще носило признаки болезни,
похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.
Теперь же Савва дьяконом
Смотрел, а у Григория
Лицо худое, бледное
И волос тонкий, вьющийся,
С оттенком красноты.
Но я
худой живописец; или если бы я мог в чертах
лица читать внутренности человека с Лаватеровою проницательностию, то бы и тогда картина асессоровой семьи была примечания достойна.
— Вот, я приехал к тебе, — сказал Николай глухим голосом, ни на секунду не спуская глаз с
лица брата. — Я давно хотел, да всё нездоровилось. Теперь же я очень поправился, — говорил он, обтирая свою бороду большими
худыми ладонями.
И как только она сказала это, выражение
лица ее вдруг смягчилось. Анна подняла сухую,
худую руку Долли, поцеловала ее и сказала...
Она зашла в глубь маленькой гостиной и опустилась на кресло. Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана; одна обнаженная,
худая, нежная девичья рука, бессильно опущенная, утонула в складках розового тюника; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное
лицо. Но, вопреки этому виду бабочки, только что уцепившейся за травку и готовой, вот-вот вспорхнув, развернуть радужные крылья, страшное отчаяние щемило ей сердце.
Агафья Михайловна с разгоряченным и огорченным
лицом, спутанными волосами и обнаженными по локоть
худыми руками кругообразно покачивала тазик над жаровней и мрачно смотрела на малину, от всей души желая, чтоб она застыла и не проварилась. Княгиня, чувствуя, что на нее, как на главную советницу по варке малины, должен быть направлен гнев Агафьи Михайловны, старалась сделать вид, что она занята другим и не интересуется малиной, говорила о постороннем, но искоса поглядывала на жаровню.
Во время разлуки с ним и при том приливе любви, который она испытывала всё это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она оставила его; он еще дальше стал от четырехлетнего, еще вырос и
похудел. Что это! Как
худо его
лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его формой головы, его губами, его мягкою шейкой и широкими плечиками.
Анна смотрела на
худое, измученное, с засыпавшеюся в морщинки пылью,
лицо Долли и хотела сказать то, что она думала, именно, что Долли
похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей это, она вздохнула и заговорила о себе.
Мать взглянула на нее. Девочка разрыдалась, зарылась
лицом в коленях матери, и Долли положила ей на голову свою
худую, нежную руку.
Вскоре приехал князь Калужский и Лиза Меркалова со Стремовым. Лиза Меркалова была
худая брюнетка с восточным ленивым типом
лица и прелестными, неизъяснимыми, как все говорили, глазами. Характер ее темного туалета (Анна тотчас же заметила и оценила это) был совершенно соответствующий ее красоте. Насколько Сафо была крута и подбориста, настолько Лиза была мягка и распущенна.
В простенке, над небольшим комодом, висели довольно
плохие фотографические портреты Николая Петровича в разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: какое-то безглазое
лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, — больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой — Ермолов, [Ермолов Алексей Петрович (1772–1861) — генерал, соратник А. В. Суворова и М. И. Кутузова, герой Отечественной войны 1812 года.
Все молчит, хоть бы побранил нас с тобою;
худеет, цвет
лица такой нехороший».
— Евгений Васильев, — отвечал Базаров ленивым, но мужественным голосом и, отвернув воротник балахона, показал Николаю Петровичу все свое
лицо. Длинное и
худое, с широким лбом, кверху плоским, книзу заостренным носом, большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами песочного цвету, оно оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум.
Я не тотчас ему ответил: до того поразила меня его наружность. Вообразите себе карлика лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным
лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке. Все тело его было чрезвычайно тщедушно и
худо, и решительно нельзя передать словами, до чего был необыкновенен и странен его взгляд.
Он бы «перервал пополам» всякого, кто бы хоть отдаленно намекнул на то, что новый Малек-Адель, кажись, не старый; он принимал поздравления с «благополучной находкой» от немногих
лиц, с которыми ему приходилось сталкиваться; но он не искал этих поздравлений, он пуще прежнего избегал столкновений с людьми — знак
плохой!
Все ее тело было мало и
худо, но очень стройно и ловко, а красивое личико поразительно сходно с
лицом самого Касьяна, хотя Касьян красавцем не был.
Мой сосед взял с собою десятского Архипа, толстого и приземистого мужика с четвероугольным
лицом и допотопно развитыми скулами, да недавно нанятого управителя из остзейских губерний, юношу лет девятнадцати,
худого, белокурого, подслеповатого, со свислыми плечами и длинной шеей, г. Готлиба фон-дер-Кока.
Перфишка попристальнее посмотрел на своего барина — и заробел: «Ох, как он
похудел и постарел в течение года — и
лицо какое стало строгое и суровое!» А кажется, следовало бы Пантелею Еремеичу радоваться, что, вот, мол, достиг-таки своего; да он и радовался, точно… и все-таки Перфишка заробел, даже жутко ему стало.
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно
худая, с черным, как уголь,
лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
Ей было на вид лет тридцать;
худое и бледное
лицо еще хранило следы красоты замечательной; особенно понравились мне глаза, большие и грустные.
По письму его она ждала человека болезненного и
худого, а увидела малого плечистого, толстого, с
лицом широким и красным, с курчавыми и жирными волосами.
Все
лицо его было невелико,
худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, — не было слов.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое
лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза,
худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Теперь ее глаза были устало прикрыты ресницами,
лицо похудело, вытянулось, нездоровый румянец горел на щеках, — покашливая, она лежала на кушетке, вытянув ноги, прикрытые клетчатым пледом.
— Ну, и не говорите, — посоветовал Тагильский. При огне
лицо его стало как будто благообразнее:
похудело, опали щеки, шире открылись глаза и как-то добродушно заершились усы. Если б он был выше ростом и не так толст, он был бы похож на офицера какого-нибудь запасного батальона, размещенного в глухом уездном городе.
Ногайцев старался утешать, а приват-доцент Пыльников усиливал тревогу. Он служил на фронте цензором солдатской корреспонденции, приехал для операции аппендикса, с месяц лежал в больнице, сильно
похудел, оброс благочестивой светлой бородкой, мягкое
лицо его подсохло, отвердело, глаза открылись шире, и в них застыло нечто постное, унылое. Когда он молчал, он сжимал челюсти, и борода его около ушей непрерывно, неприятно шевелилась, но молчал он мало, предпочитая говорить.
Она
похудела, у нее некрасиво вытянулась шея, а
лицо стало маленьким и узким оттого, что она, взбивая жестковатые волосы свои, сделала себе прическу женщины из племени кафров.
Тот снова отрастил до плеч свои ангельские кудри, но голубые глаза его помутнели, да и весь он выцвел, поблек, круглое
лицо обросло негустым, желтым волосом и стало длиннее, суше. Говоря, он пристально смотрел в
лицо собеседника, ресницы его дрожали, и казалось, что чем больше он смотрит, тем
хуже видит. Он часто и осторожно гладил правой рукою кисть левой и переспрашивал...
— Мм… Значит — ошибся. У меня
плохая память на
лица, а человека с вашей фамилией я знавал, вместе шли в ссылку. Какой-то этнограф.
Его округлая, плотная фигура потеряла свою упругость, легкость, серый, затейливого покроя костюм был слишком широк, обнаруживал незаметную раньше угловатость движений, круглое
лицо похудело, оплыло, и широко открылись незнакомые Самгину жалкие, собачьи глаза.
Она почти не изменилась внешне, только сильно
похудела, но — ни одной морщины на ее круглом
лице и все тот же спокойный взгляд голубоватых глаз.
Самгину показалось, что постоялец как будто вырос за этот час,
лицо его
похудело, сделалось благообразнее. Самгин великодушно подал ему руку.
Очень
похудев, бледная, она стала сумрачней, и, пожалуй, что-то злое появилось в ее круглом
лице кошки, в плотно сжатых губах, в изгибе озабоченно нахмуренных бровей.
Вошли Алина и Дуняша. У Алины
лицо было все такое же окостеневшее, только еще более
похудело; из-под нахмуренных бровей глаза смотрели виновато. Дуняша принесла какие-то пакеты и, положив их на стол, села к самовару. Алина подошла к Лютову и, гладя его редкие волосы, спросила тихо...
— Нет, — равнодушно сказала она. — У меня
плохая память на
лица. И я была расстроена.
Ничтожный прыщик на
лице повергал ее в уныние, так же как заусеницы или укус комара. Она боялась потолстеть,
похудеть, боялась грома.
Дмитрий сильно вырос,
похудел, на круглом, толстом
лице его обнаружились угловатые скулы, задумываясь, он неприятно, как дед Аким, двигал челюстью.
«Счетовод», — неприязненно подумал Клим. Взглянув в зеркало, он тотчас погасил усмешку на своем
лице. Затем нашел, что
лицо унылое и
похудело. Выпив стакан молока, он аккуратно разделся, лег в постель и вдруг почувствовал, что ему жалко себя. Пред глазами встала фигура «лепообразного» отрока, память подсказывала его неумелые речи.
Оттого-то они так и бегают, оттого и женщины-то у них все такие
худые, тела-то никак не нагуляют, да как будто они что потеряли, либо чего ищут: в
лице печаль, даже жалко.
Соберите оркестр, но не из щеголей с парадными
лицами мертвецов, которые в музыкальном буквоедстве или — что еще
хуже — в звуковой гастрономии забыли о душе музыки и тихо мертвят эстрады своими замысловатыми шумами, — нет.
Она
похудела: в надменности ее тонкого
лица светилось новое выражение, подобное возвращенной юности.
Оппер-баниосы, один
худой, с приятным
лицом, с выдавшеюся верхнею челюстью и большими зубами, похожими на клыки, как у многих японцев.
Я заглянул ему в
лицо: бледен,
худ, глаза закрыты.
И люди тоже, даже незнакомые, в другое время недоступные,
хуже судьбы, как будто сговорились уладить дело. Я был жертвой внутренней борьбы, волнений, почти изнемогал. «Куда это? Что я затеял?» И на
лицах других мне страшно было читать эти вопросы. Участие пугало меня. Я с тоской смотрел, как пустела моя квартира, как из нее понесли мебель, письменный стол, покойное кресло, диван. Покинуть все это, променять на что?
Вот особенно одна с краю, такая костлявая, высокого роста, кажется, ей лет сорок, а может, и всего только двадцать,
лицо длинное,
худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то, должно быть, у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока.
Он очень изменился в
лице, очень
похудел и пожелтел.
Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что отец Ферапонт, при несомненном великом постничестве его и будучи в столь преклонных летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо, несогбенно, с
лицом свежим, хоть и
худым, но здоровым.